Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

хлопушка

(no subject)

Все, что дышит и не дышит,
Как умеет, так и пишет, -
этими словами начинается лента 1968 года "Все пишут". Из названия мы можем заключить, что проблема графомании существовала всегда. Но не успевают авторы раскрыть ее, как она сменяется следующей миниатюрой "Кто как ходит". Короткометражки сменяют одна другую. Оригинальное решение - мюзикл " Песенка овечки". Утюгом, оказывается, можно гладить торты!

Фильм "Старый Чекко и его сыновья" переносит нас в суровые будни итальянской мафии. Деревня мирно спит. Просыпается мафия в лице старого Чекко. Он читает письмо от сыновей, которые держат в страхе 25000 текстильных рабочих и дерут с них по 6 баксов в неделю, но Интерпол наконец накрыл рэкетиров. Припугнув иностранку, Чекко узнает подробности и, особо не парясь, делает себе новую прическу и идет посовещаться к русскому коллеге, который помирает в своей каморке - его вывели из игры. Русский говорит, что все в порядке. Чекко успокаивается, орет в пространство, видимо, призывая помощника. Нет никаких сомнений, что этой компании Интерпол не страшен.
За окнами салютуют - наверное, скоро награждение и банкет.

А мы возвращаемся к грузинскому кино - романтическая лента "Цуна и Цруцуна". Интересно, что у них получится с таким именами.
Фильм начинается с традиционного матча в лело. Спортсмен Цруцуна - надежда нации. За него переживает тайно влюбленная в него Цуна. Цруцуна приносит Цуне выигрыш, и все бы сложилось, но тут вмешивается местный авторитет - князь, которому приглянулась Цуна. Его слуги прерывают свадьбу и похищают невесту, накостыляв жениху. Цруцуна бежит за помощью к другу, и пацаны идут на дело. Спасают они ее, для начала спев и станцевав. Это ожидаемо не помогло, и за сценой неудачного соблазнения сахаром следует сцена битвы, в которой князь посрамлен, а невеста отбита. Это однозначно самый динамичный фильм фестиваля, что особенно хорошо, учитывая, что все герои - мыши.

Кажется, мы знаем, кто получит главный приз, поэтому можем смело отправляться на банкет. С вами были Наталия и Мария с фестиваля диафильмов. Спасибо, что читали.
звездное небо

если завтра

***
Что надо делать, когда умирать пора,
Чем бы заняться в несущийся мимо год?..

Дженни вчера услышала снег в горах.
Снег ей сказал, что скоро она умрет.
Дженни прислушалась - это поет река, Дженни смотрела - о том говорят цветы. Год, только год - котенок в ее руках, куцый огрызок дороги до темноты. Кажется, долго и весело - целый год, можно так много сразу всего успеть!
Дженни, не видя тропки, домой идет,
И вместе с нею к дому шагает смерть.

Дженни сидит и думает: как же так? Ей ведь не сто и даже не пятьдесят. Ей так хотелось жить, завести кота, к морю поехать теплому, встретить взгляд. Дженни видала горы, снега и льды, и амариллисов тонкий весенний цвет. Ей бы однажды дотронуться до звезды. Ей бы однажды в мире оставить след.
Падают слезы на светлый льняной подол, пальцы сцепились и руки слегка дрожат.
К вечеру Дженни думает: "Да, не сто", - сумку берет и выходит в свой старый сад.

Вьется дорога, в закатной поет дали, горы в туман закутались, словно в дым.
Дженни идет, ботинки ее в пыли. Смерть наступает сразу в ее следы.

Майское утро запуталось в волосах, плещет вода у причала, качает рыб; лодки, едва распустившие паруса, кажутся Дженни яркими, как костры. Лодки уходят в сочную бирюзу, мачты болтаются, доски вовсю скрипят. Дженни их видит - "Быструю", "Стрекозу"... На "Безграничной" Дженни встречает взгляд.
Летние ночи полны грандиозных звезд, жаркого воздуха, крепко сплетенных рук. Дженни и Ричард смотрят на Млечный Мост, Дженни и Ричард исследуют каждый звук. На "Безграничной" ткани везут опять, пахнет из трюма корица, тимьян и тмин. Волны во время отлива несутся вспять, и города встают чередой картин. К осени Дженни знает их башни все, знает их улицы, лица и голоса, Дженни не скучно больше совсем-совсем, Дженни внимательно людям глядит в глаза. Дженни узнала запах библиотек, вкус леденцов лакричных, кофейный дух, ночью она улыбается темноте и не желает помнить свою беду. Шхуна везет поэта - посланца рифм, Дженни робеет, но все же вступает в спор, и "Безграничная" ловко обходит риф, и до утра продолжается разговор; утром поэт, сошедший в своем порту, Дженни дает начало одной строки.
Осень наводит яркую красоту.
Дженни, стесняясь, пишет свои стихи.

Смерть, наклонившись, смотрит через плечо - строчки бегут, болезные, вкривь и вкось.

Солнце уже не плавится горячо, и безмятежно приходит холодный гость.
Зимние дни - не чета молодой листве, но и под их вуалью тепло вдвоем. Дженни и Ричард варят себе глинтвейн, греют ладони над жарким живым огнем. Колкие льды бьют в подножья усталых скал, год повернул, но светлее и дольше дни, и в феврале небо звонкое, как бокал, воздух прозрачен, словно лесной родник. Дженни несет безжалостно смена дней, солнце пригрело плечи, растаял лед.
Смерть обещала в мае прийти за ней. Дженни об этом помнит. И смерть придет.

Майское утро запуталось в волосах, Ричард все спит, но у Дженни теперь дела: что б ни случилось, поздно ее спасать, надо, чтоб смерть и Ричарда не взяла. Значит, забрать стихи и подвеску - ту, что подарил ей Ричард еще зимой. Если шагать в последнюю темноту, Дженни решает преданно быть собой. Нежно целует Ричарда. Со скалы смотрит на шхуну долгий последний раз...
Крылья небесные радостны и светлы, травы сплетаются в косы удачных фраз. Дженни летит по тропинке живым лучом. Вот и ущелье - мрамор, слюда, гранит.

Смерть, что весь год маячила за плечом, вышла и молча напротив теперь стоит.

Дженни стоит и думает: я пришла. Ну, забирай меня, всю, что есть теперь. Я двадцать лет для чего-то себе жила, а в двадцать первый открыла другую дверь. И у меня накопился бесценный клад - с ним мне не страшно в темную тишину. Ну же, смотри, сама я к тебе пришла. Только бы Ричард мог без меня уснуть...

Волосы смерти колышутся на ветру. Смерть улыбнулась впервые за много лет.

Дженни ей шепчет: "Правда, что я умру?"
"Нет, - говорит ей смерть, - вот теперь уж - нет".
печатная машинка

"Легенда Португалии"

В прошлом году мы ездили в Португалию, и, естественно, это произвело на меня некое впечатление - достаточное для того, чтобы "героиней" следующей книжки сделать именно Португалию. Мрачноватую, романтичную Португалию, где жители шипят, а самая крутая легенда - о мертвой королеве на троне. Ну, приплюсуем сюда русских туристов "облико аморале", которые нет-нет, да и увяжутся за нормальными людьми, разницу французского и русского менталитетов, секвойю, лягушек и полицию Коимбры - и получится что-то в этом духе.
Нет, именно это и получится.



Collapse )

Книга на ОЗОНе
Книга на Лабиринте
все возможно

everything is possible

Я рассказываю истории. Я не могу без них.

Иногда я делаю вид, что могу. Я дуюсь на них, отодвигаю их, иногда даже их ненавижу, так они мне надоедают. Это потому, что я устаю и мне не хочется работать. Иногда, если мне становится скучно рассказывать какую-то историю, я призываю бомбы, лавины, резкие слова и выстрелы в упор, и у героев сразу все становится хуже, а значит, интереснее, и об этом уже можно говорить снова. Я благодарю Бога за то, что я могу рассказывать истории быстро. Очень быстро. А значит, я смогу рассказать их много, если повезет, - и те, что хочется.

Но я не о том.

Эти истории жгут меня изнутри. Иногда мне кажется, что они - и есть я, и это на самом деле так. Потому что любая история - это не только и не столько время, место, люди; неважно, как зовут героя - Джек или Вася; неважно, носит он камзол или джинсы; неважно, какая у него прическа, образование и родители. Я подберу его, одену, научу, мгновенно полюблю. Я не могу его не полюбить по одной простой причине: он будет говорить то, что я хочу сказать. Вместе со всеми остальными. Вместе с историей.

Каждый раз все они, вместе с историей, говорят какую-то вещь, которая для меня важна. И эта вещь в каждой истории разная, даже если книги выходят в одной серии, и, в принципе, под обложкой должен таиться любовный, приключенческий, авантюрный роман, или что там снимают с полки.

Какая разница, какого вида обложка. Какая разница, как называется серия. Это всего лишь выразительные средства, оправа для того, что должно быть сказано.

"Даже очень разные люди могут быть вместе".
"Если ты потерял кого-то, жизнь не закончилась".
"Можно принять себя через смерть другого человека".
"Как далеко можно зайти ради любви".
"Научиться доверять трудно, но возможно".
"Живи одним днем".
"Стать собой никогда не поздно".

Это обычно очень коротенькая мысль, то, что называют идеей, - и вот ради нее все делается. Ради нее приходят герои, рассаживаются в кружок и рассказывают историю. Ради нее сходят лавины, все бегают туда-сюда по темным переулкам, целуются, дают пощечины, ищут сокровища, едут на войну, обманывают, каются и совершают массу других поступков, которые в итоге приводят нас к концу.

И к началу.

Потому что, когда книга закончена, тут-то все и начинается.

Потому что все вокруг состоит из этих простых идей, которые ты принимаешь или нет. Я никогда не пишу о том, во что не верю. Я никогда не знаю, кто эти мифические "потенциальные читатели", хотя издательства очерчивают целевую аудиторию - ну, так издательствам надо это еще и продать. Я понятия не имею, кто это прочтет и кто увидит, кого это затронет, а кого нет. Именно поэтому я очень редко читаю отзывы в сети: не вижу никакого смысла. Либо читатель увидел мою мысль, либо нет. Либо он в нее верит, либо не верит. А как я могу узнать, кто это будет? Мои книги, проходившие под грифом "женский роман", читали мужчины, - говорят, оторваться не могли. Их читали женщины среднего возраста, офисные работники, домохозяйки, бабушки, мотоциклисты. Откуда мне знать, кто вцепится в томик, потому что понимает вот это - "живи одним днем" - так, как я об этом рассказала?..

Я не могу жить без этих историй, которые помогают мне говорить хорошие вещи. Без этих приключений, трагедий, комедий, заключительных сцен в награду и дурацких поцелуев на закате. Нет ничего лучше, чем ими рассказать то, о чем молчать не можешь. То, что служит идеей, редко произносится вслух. Обычно это всплывает во время дружеских посиделок на кухне, когда все уже достаточно пьяны, чтобы не пугаться высоких фраз. Но внутри себя мы постоянно носим клубочки таких идей - то, во что мы верим, то, что горит внутри и благодаря чему мы такие, какие мы есть.

Иногда мне кажется, что книги - это свечи. Закрываешь глаза и видишь, как они горят в темноте. Берешь в ладони огонек из груди и аккуратно переносишь его на фитиль. Стоишь, дежишь свечку и улыбаешься глупой улыбкой.

Пусть подходят погреться.
утренний кофе

простроченное

Иногда мне хочется жить в башне из слоновой кости, чтобы никто, никогда и низачем; но почти сразу я понимаю: это не нужно, а, пожалуй, даже и вредно. Конечно, небольшая башенка у меня все-таки есть, как без нее. Иначе вторгнутся на территорию, сядут на шею и отвлекут от главного, а главное заслуживает, чтобы от него не отвлекали. Главное проходит через каждый день, и даже когда я отдыхаю или им не занимаюсь, все равно я о нем думаю.
Еще я думаю о том, как бы не заболеть той паранойей на сидение на месте, что была у императрицы Элизабет; ну, помните, к концу жизни - собственный вагончик и путь, путь, путь, постоянный путь куда-нибудь, лишь бы на месте не оставаться. Если я куда-то не поехала в течение месяца, даже за город, даже на денек... О-о, пиши пропало. Я начинаю нервничать, что мир вращается без меня, а у меня стагнация, которая ведет прямиком к бесславной гибели. Что прямо сейчас я лягу и умру. Но пока не лежу и не умираю; скорее, изыскиваю способы, как бы это дело разбить и поменять.
Все хорошо, а будет еще лучше.
И да - это к слову, но переплетено с - я очень люблю своих друзей. В частности за то, что мою башенку они уважают.
радуга

апрельский дождь и немного радуг

***
...Одна из самых простых вещей, которые я люблю, - когда гроза, отшумев, уходит с радугой на краю. Когда за край цепляются птицы, а солнце горит в листве, и делает золотыми пальцы, дороги и кромки век.
Ты как-то спрашивала, к чему я всегда выхожу под дождь и жду, пока гроза не уходит, к ладони прижав ладонь; ну что же, я расскажу сегодня, но коротко, ты прости, - у нас на вечер полно занятий, и их нельзя упустить.

Когда-то жил здесь веселый парень, с кудряшками изо льна, с глазами синими, словно бархат, и искренними до дна; он был веселым, как летний ветер, и нежные песни пел, и песни те уводили сердце по жаркой ночной тропе. Ему бы выбрать себе сельчанку - коса и полная грудь! - но он влюбился в цареву дочку, да так, что не мог уснуть. Царева дочка - побег весенний, прозрачный лесной бутон; ее покой стерегут все время, ну, чтоб не украл никто. Она шагает - танцует будто, и, слушая, слышит все - и пыль несет ей чужие песни, чужую любовь несет.
Явился парень к царю с поклоном и выложил все ему - что жизнь отдаст за его принцессу, а надо - пойдет во тьму, и все, что царь сейчас ему скажет, безропотно совершит - лишь только шанс бы ему коснуться прозрачной ее души. И царь смотрел на него, нахмурясь, затем, подумав, сказал: "Послушай. Часто приходит с юга сухая злая гроза, она срывает с крыш черепицу и сводит с ума людей, и смерть идет под черненым флагом - спасения нет нигде. Коль ты отыщешь, кто в том виновен, и солнце вернешь, и дождь - то свадьбе быть, обещаю крепко". И он протянул ладонь.

На юге - жаркий безводный полдень, пустыня, а в ней гора. Гора сверкает - и глянуть больно! - из цельного серебра. Над пиком стаей летают тучи, и молнии небо рвут. К горе пришел наш влюбленный парень, и понял, что это тут. Ну, долго, коротко ли, поднялся, глядит - костяной дворец, и мягко окна его сияют в обманчивом серебре; и в тронном зале висит на стенах цветная легкая сеть - и парень понял, куда явился. А с трона взирает смерть.
Она глядит, и в ее глазницах горит холодная страсть. "Ну что ж, - негромко смерть произносит, - сумел ты сюда попасть, и выйти сможешь, коль ты неглупый, и если еще не скуп. Вот видишь, я уже очень долго на тучи радугу тку. Но мне приносят живые души одни и те же цвета - цвет апельсина в детских ладонях и озорного кота, и фиолетовый цвет под вечер, зеленый весенний звук; а голубой я беру у неба, с которым рядом живу. Отдай мне три непойманных цвета, иначе ты не уйдешь. Отдашь - верну вам живое лето, здоровье верну и дождь".
И парень кивнул и отрезал локон, как золото, уронив; веселым пламенем полыхнуло, и желтою стала нить. И вот бежит под кинжалом струйка, и капает кровь на сеть, и радуга, наливаясь красным, тихонько стала звенеть. Остался последний, вечерний синий, тогда уже будет - три; и парень, в глаза заглянувший смерти, тихонько сказал: "Бери".

С горы, ковыляя, сбегает тропка, по ней он бредет во тьме - в глазах его теперь не сияет вечерняя синь небес; темно и пустынно, и ветер воет, шершавый песок шуршит, но сверху доносится песня радуг, касаясь его души. И теплые капли бегут по коже - не слезы уже, но дождь; и вдруг его руки встречают руки. И голос: "Ко мне идешь?"
Она за ним бежала так долго, что ноги разбила в кровь; она шла по песням, как по дорогам, оплавленным в серебро; она подбирала на перекрестках живые его следы, и вот теперь нашла, и, прижавшись, стоит под пляской воды. И он, хотя ничего не видит, ее увидит всегда.
Они стоят, глядят, улыбаясь. По лицам течет вода.

Такая история вот, малышка. Смотри, как сверкает день. Гроза громыхала себе по крышам, пугала птиц и людей, но дождь уходит и тают тучи, и радуг сверкает сеть. Нет-нет, не думай, к нам временами, как нужно, приходит смерть. Но только теперь есть простые вещи, которые я люблю, - когда гроза, отшумев, уходит с радугой на краю. И синий цвет, как в твоих глазенках, горит легко, как свеча.
Твой папа скоро уже вернется. Ну что, побежим встречать?
кофе и писанина

про Бена

***
У столетнего Бена очень неважный слух.
Он идет по мосту,
Нежно слушает пустоту.
Бен весь скрюченный, руки трясутся, губы дрожат,
У него целый выводок бойких рыжих внучат,
Старый кот по имени Черчилль.
И все молчат.
Ну, для Бена они молчат.

Вечерами, бывает, сидит, пьет горячий чай
И читает газету:
Бумага - в ней звуков нету,
Только буквы, сплошные буквы, и все горчат.
Бен живет на земле сто лет - ну скажите, мало?
Кот урчит, старый выкормыш многих свалок.
Бен не слышит.
Чувствует, как вибрирует одеяло.

Иногда к нему вечером тихо заходит смерть.
Ну, она бы очень хотела зайти.
Бен обычно ей по пути.
И она стоит и звонит ему долго в дверь.
Бен не слышит. Черчилль (что за ужасный зверь!)
Опрокинул чашку, в которой томатный сок.
Закипает чайник, в корзинке - яблочный дух.
Смерть вздыхает, грустно уходит, стуча косой.
"Ладно, - думает, - завтра еще зайду".
дорога

обрывок

- Сойер, - сказала Магдалина, - а правда же, мы никогда не умрем?
Они сидели на краю крыши над городом. Внизу лежали огни – желтые, белые, с примесью зелени, и шумели деревья, потому что ветер стоял большой. И неумолчный шум так ровно шел снизу, так холодно, просторно и хорошо, что хотелось самому им стать – распустить волосы, освободить крылья рубашки, чтобы летели по ветру и шумели, как листья, ветви и запутавшиеся в них облака.
- Не умрем? – переспросил Сойер. Между ним и Магдой стояла на бортике бутылка текилы. – Конечно же, мы не умрем.
Он закурил, ладонями вырвав у ветра кусочек тихого пространства.
- Как же мы можем умереть, Магдалина? Взгляни на эту вселенную. Кто бы ее ни создал, возникла ли она из Большого взрыва или повинуясь танцующим пальцам Бога, в ней есть логика и здравый смысл. Два этих фактора никогда не допустят такой бессмыслицы, как окончательная смерть. Переход в иное состояние – да. Перерождение – пожалуйста. Духовное очищение и пребывание в высшем свете – сколько угодно. Но только не полная и окончательная гибель, потому что это противоречит логике земли. Мы так беспокоимся о том, как будет после, что забываем, что мы были до.
Он курил, выдыхал дым, по ветру от сигареты улетали крохотные искры. Магдалина сидела, обхватив коленки руками. Юбка совершенно неприлично задралась.
- Я фильм смотрела, - созналась она. – Американский. «Привидение». Много раз.
- Да, ты любишь про любовь, - улыбнулся Сойер.
- Нет, - помотала головой Магда, - тут не только про любовь. Про любовь конечно, но не это главное. Там про последний шанс, про то, чего мы все жаждем и не можем получить. Последний шанс прикоснуться.
И так как Сойер молчал, она продолжила, вдохновленная его молчанием:
- У всех у нас в жизни кто-то умирал. Не бывает так, чтобы нас не касалось, обходило стороной. Родственники, друзья, домашние животные, голуби на улице, мыши в мышеловке, цветок в руках – их смерть постоянно у нас. Мы ее копим. И разве не задумывается каждый хоть раз, касаясь смерти того, кто был дорог: можно мне последний шанс? Еще хоть раз увидеть и узнать, что там, за порогом, все в порядке. Что на самом деле смерти нет. Но нельзя верить никому, кто говорил, что получал подобный шанс: многие врачи доказывали, что с умирающими играет их собственное воображение.
- Ты хочешь узнать, если ты или я умрем, все ли будет в порядке? – спросил Сойер.
- Нет. Когда ты или я умрем. Не если, а когда.
Он встал, подошел и крепко провел рукой по ее волосам.
- Останется лишь дожидаться другого.
- А фильм получил два «Оскара», - сказала Магдалина.
- Есть за что.
  • Current Mood
    working working
дорога

со вчера крутится

***
Мы обязательно встретимся.

Вот, в три часа пополудни! Дождик с утра, и на листьях березовых - яркие капли. В воздухе запах свободы, какой не сгущается в будни, тонкий и пряный, такой, что безумно захочется плакать. Плакать не станем. Наплакались, будет уж, хватит. Просто - крылечко в роскошной оправе сирени. Восемь ступенек, на третьей - забытый здесь с осени мячик, пара прилипших листочков. Ступени, ступени, ступени.
Можно звонить или стучать, не стесняясь. Можно войти - дверь здесь всегда приоткрыта. В кухне сквозняк непременно играет с тенями, в комнате дальней небрежно звучит "Рио-Рита". Шаг, еще шаг, на веранду распахнуты двери, скатерть сползла со стола, на столе - много чашек в цветочек. Тихо качается кресло - здесь были и есть, можно верить, веришь всегда, если только, конечно, захочешь.
"Мы обязательно встретимся", - думаешь, в кресло садишься, мягко качаешься в нем, не доставая до пола. Лето, и три пополудни. Что-то должно бы случиться...
Руки ложатся на плечи. Снова поет радиола.

Кажется, мне говорили, что смерть - это тьма и затишье.
Врут. Вот безбожно же врут.
Смерть - это три пополудни. Печенье, деревья и крыши.
Руки на коже твоей.
И салат из рукколы.
дорога

(no subject)

Не умею быть несчастливой.

Счастье - это константа. Это то, что никогда не должно уходить (и не может уйти, и не уходит), счастье - это как сердце, а может, оно и есть сердце. Счастье - это душа, которая если и покинет тебя, то только когда перестанет дышать сердце. Оно держит тебя на плаву, как сосновое бревно, оно всегда с тобой, когда тебе хорошо или плохо, и у тебя все время ощущение, что счастье - это теплая стена за твоей спиной. Непробиваемое.
Тебе может быть по-разному. Паршиво так, что хочется лезть на стенки. Хорошо так, что ты улыбаешься точно как дура, но тебя это совсем не волнует. Тебе может быть никак, грустно, раздражительно, холодно и тепло - а счастье не меняется. Как только это осознаешь, ты можешь все. И бояться можешь, и ликовать, и пройти через горе, и через великую радость, и осознавать при этом одно: счастье при тебе, и пока оно здесь, тебя никто не тронет. Ты останешься собой, ты сохранишь себя так, что даже смерть не сможет тебя исковеркать. По-хорошему, счастье - это ты.
И вот я могу жить как хочу, обнимать людей, курить, писать злобные посты, писать добрые посты, жонглировать словами, есть гречневую кашу, ссориться, мириться, губами в губы, и еще рука в руке, и еще заполнять собой помещение, и смеяться, и делать вид, что мне хорошо или, наоброт, плохо, играть во все человеческие игры, - и при этом всем счастье остается во мне, остается мной, и пока оно здесь - меня никто не убьет. Никогда.
Понимаете, ведь на самом деле человек счастлив и бессмертен. Таким он создан, таким он и остался. Просто надо понять это в себе.
Мне надо, и я понимаю.
Выбор, делать ли это, - у каждого свой.
  • Current Mood
    thankful thankful