February 12th, 2017

хлопушка

вспышка

Обожаю этот путь от идеи до воплощения. В частности - нашу подготовку к съемкам, выступлениям, спектаклям, концертам. Сначала вспышка: а почему бы не сделать то или это? А они сыграют, споют? Да куда они денутся, и не такое уже проходили. Потом - разбор нот и партий, "ну и хитрожопая же песня", "композитор тут, наверное, думал, но чем - неизвестно", "у меня коты под окном так мяукают", "поздравляю, мы снова можем петь на похоронах, давайте поднимем уровень до свадеб", "вау, все попали друг в друга, неожиданно". Потом неожиданность становится закономерностью, и можно наращивать новый слой: кто на кого как посмотрел, за руку взял и пошел одновременно с кордебалетом или без него. Потом присоединяются музыканты, и звук обретает объем, и все становится "очень серьезно". А потом разрозненные кусочки соединяются в единое целое, и вот тот самый день, свет софитов, "мягкие теплые зрители", как говорит звукорежиссер. Именно тот момент, к которому шли - и после которого пойдем дальше.
Никто не знает, что он совпадает с тем мигом, когда мы еще выбираем. Когда мы смотрим на что-то и говорим: "Да, оно", - наши прекрасные люди уже стоят в свете софитов и поют, танцуют и играют. Каждый выбор - это вспышка с тем, что будет потом. Мы еще не знаем в точности, как кого повернем и какой костюм наденем; но точно знаем, что это будет прекрасно.
все возможно

нижнюю, пожалуйста

***
Громко стучат колеса – сердечный ритм, будто хотят тебе рассказать о чем-то. У горизонта свет: полоса горит, чуть облаками прикрытая, словно челкой. Энди глядит в закат, пьет горячий чай (кажется, подстаканник его древнее), и потихоньку, словно бы невзначай, смотрит в людей. За окнами всё темнеет.
Энди сказали: российские поезда – это сплошной экстрим, дикий ужас даже. Могут убить, украсть, не найдешь следа, и никому ты, бедненький, не расскажешь. В транспорте этом всегда напролом храпят, громко орут, хамят, занимают полки. Это тебе, дружок, не ведро котят, это российский поезд. Совсем без толку.
Но – вот пока никакого экстрима нет. Тихий дедок, молчаливый мужчина, третий – Энди, и он еще не прижат к стене, не расчленен, не обижен, он... незаметен. Просто читает свой «Ньюсуик» и пьет свой чай (вот антиквариат, помоги мне боже!); свитер, узлом завязанный на плечах, греет и успокаивает немножко. Самое интересное – за окном: станции-призраки, снег и круженье сосен, дивный закат, расплесканный, как вино, вечер ленив, политик в статье несносен, Энди его забыл и глядит, глядит... Вот светлячки на холмах: огоньки деревни. Сладкое чувство рождается вдруг в груди: будто, как подстаканник, сам Энди – древний.
Древний настолько, что помнит свои пути, всех, кто его касался – душой, руками. Люди привыкли вечно во тьму идти, сами становятся яркими светлячками. Вечные странники, с вечно живым нутром, если однажды вдруг повезло проснуться, - в окнах сияет лунное серебро, даже немного страшно его коснуться. В тамбуре тихо и сонно, почти темно, Энди идет туда, чтоб увидеть больше.
Девушка, что стоит и глядит в окно, мягко ему улыбается, носик сморщив.
Энди становится рядом. Земля – как дым. Там открываются речки, холмы, овраги. Что раньше виделось прочным, почти стальным, вдруг оказалось сделанным из бумаги. В дальнем купе кто-то громко уже храпит, пахнет куриной шкуркой и сигаретой. Девушка просто смотрит, стоит, молчит; Энди вдруг кажется, в ней очень много света.
Энди сказали: российские поезда – это особенный рай, лишь для тех, кто понял. Энди глядит, как дрожит над холмом звезда, и тянет руку – дотронуться до ладони.